Учреждение, подведомственное
Департаменту культуры
города Москвы

«Дом Гоголя — мемориальный музей и научная библиотека»
Цикл авторских мастер-классов «Куклы из сундучка»
«Ночь в музее-2019» в «Доме Гоголя»: «Ночь воплощений»
Режим работы 18 и 19 мая

	

Гоголь — историк и наблюдатель быта (К истории и психологии «общества потребления»

Виноградов И. А. (Москва), д.ф.н., старший научный сотрудник ИМЛИ им. А. М. Горького РАН / 2010

Личность Гоголя настолько многогранна, что не о всех ее сторонах известно достаточно широко. В 1935 г. известный литературовед Василий Алексеевич Десницкий замечал: «...у Гоголя была своя политическая программа, которую он даже боялся разворачивать полностью»1. Дело, конечно, заключалось, не в «боязни» писателя, а в той апостольской осмотрительности, которую считали необходимой употреблять ученики Спасителя, когда обращали свое слово к новоначальным. Подобно св. апостолу Павлу, Гоголь часто избегал открытого выражения своих взглядов, предпочитая давать читателю в качестве словесной снеди «молоко», а не твердую пищу (Евр. 5, 12). В исследовательской литературе к тому же до сих пор не уделяется должного внимания тому обстоятельству, что Гоголь был не только глубоким религиозным мыслителем и художником, верным наблюдателем быта и тонким знатоком человеческой души, но и оригинальным, глубоким историком. Соответственно неизученности гоголевского наследия в целом неизвестным остается и то, насколько тесно переплетаются в творчестве Гоголя впечатления от современной действительности с его собственно историческими воззрениями, — иначе говоря, насколько объемен, исторически выверен взгляд Гоголя-христианина на современность.

Изображению «цивилизованного» современного быта посвящены по преимуществу «петербургские» повести Гоголя. «Классической» в этом отношении может быть названа повесть «Невский проспект». Именно здесь Гоголь очерчивает целый ряд характерных признаков того общества, которое ныне принято называть «обществом потребления»: «Менее заглядывайте в окна магазинов: безделушки, в них выставленные, прекрасны, но пахнут страшным количеством ассигнаций» (III, 46).

«Честный, но близорукий богач», поясняет затем Гоголь свою мысль, «убирая свой дом и заводя у себя все на барскую ногу (то есть как бы превращая дом свой в роскошный „магазин“, в „рекламную витрину“. — И. В.), вредит соблазном, поселяя в другом, менее богатом, такое же желание, который из-за того, чтобы не отстать от него, разоряет не только собственное, но и чуждое имущество, грабит и пускает по миру людей» (статья «Нужно проездиться по России»; VIII, 306). «Словом, — продолжает Гоголь, — гоните эту гадкую, скверную роскошь, эту язву России, источницу взяток, несправедливостей и мерзостей, какие у нас есть...» (статья «Что такое губернаторша»; VIII, 309–310).

Так в нескольких строках Гоголь очерчивает и характер общества потребления, его психологию, и пагубные последствия «законов» этого общества для народного быта. Создание соблазнительного «культа вещей», «реклама», пронизывающая все сферы жизни, культивирование порока, и — как следствие — взятки, мошенничества, усугубление социальной несправедливости. И все это, по словам Гоголя, — «чтобы доставить хлеб столяру Гамбсу» (VIII, 307). Имя этого владельца модного мебельного магазина в Петербурге стало нарицательным для Гоголя. «...Разорить полдеревни или пол-уезда затем, чтобы доставить хлеб столяру Гамбсу, есть вывод, который мог образоваться только в пустой голове эконома XIX века...», — замечал писатель (VIII, 307).

Обозначив, в самых общих чертах, современный Гоголю срез потребительского общества, следует сказать, что, согласно взглядам писателя, негативные черты подобного общества отнюдь не являются случайностью, какой-нибудь «болезнью роста» или следствием привходящих обстоятельств. Пороки и роскошь лежат, по Гоголю, в самой основе, в самой истории возникновения европейской промышленности, служащей созданию «культа вещей».

Эти взгляды Гоголя-историка остались практически неизученными. По Гоголю, предыстория возникновения «общества потребления» кроется в исходе средних веков. Отток лучших сил, лучших человеческих ресурсов Западной Европы в массовые движения крестовых походов приводит к тому, что в наполовину опустевших городах к власти постепенно приходят те, кому религиозное одушевление средневековых рыцарей осталось чуждым, а именно, «среднее», торгово-промышленное ремесленное сословие.

Но это еще, так сказать, предпосылки, предыстория возникновения нового общества. «Всплеск», или взрыв, породивший новый порядок вещей, совершается позже. Ближайшие корни новейшего европейского «просвещения» — непосредственная его «родословная» — восходят, по наблюдениям Гоголя, к эпохе открытия европейцами Америки. Тогда, по словам Гоголя, «огромным размахом закипели движенья Европы», «понеслись вокруг света корабли, двинув могучие северные силы» (повесть «Рим»; III, 241). Однако на этот раз одушевление Западной Европы носило уже совсем иной, в отличие от энтузиазма крестовых походов, характер. В статье «О преподавании всеобщей истории» Гоголь писал об открытии Нового Света: «Европейцы с жадностью спешат в Америку и вывозят кучи золота...» (VIII, 34). Именно золото, огромная масса золота, вывезенная из Америки, и послужила, по Гоголю, толчком к крушению средневекового быта Западной Европы.

Первую роль в процессе вывоза золота из Америки сыграла, как известно, Испания. Целый океан сокровищ хлынул тогда в Испанию из Нового Света, лишив тем самым ее народ всякого побуждения к труду. «Испания издавна отличалась <...> трудолюбием жителей...», — отмечал Гоголь в своих университетских лекциях (IX, 128). Однако «старая Испания <...> все могла бы иметь и все потеряла», — замечал Гоголь (письмо к графу А. П. Толстому 1847 г.; XIII, 358). Вывезенное Испанией из Америки золото и послужило началом европейской промышленности. Именно в это время на арену мировой истории выступает то дотоле незаметное среднее сословие мастеровых и ремесленников, которые и явились основателями европейской промышленности.

Что могла противопоставить небогатая в те времена северная Европа купающейся в золоте Испании? — Европейские ремесленники противопоставили испанским грандам создание соблазнительных предметов роскоши, точнее, создание того промышленного потока вещей, который в конце концов и лишил Испанию ее золота и на долгие века оставил ее в нищете и разорении. Это все исторические факты. С другой стороны, в наследство северной Европе процесс «освоения» американо-испанского золота принес развитую промышленность, направленную на создание соблазнительных предметов роскоши и комфорта.

Английский философ начала XVIII века Бернард Мандевиль, известный своими выводами о необходимости пороков и роскоши для развития ремесел, в своей знаменитой «Басне о пчелах» писал, что весь мир после открытия Америки «стремился работать на Испанию». В результате «золото и серебро <...> сделали все вещи дорогими, а большинство стран Европы — промышленными...»2.

Гоголю именно эта эпоха мировой истории представлялась одной из ключевых, а для современности — важнейшей из всех. К сожалению, эти взгляды писателя остались на долгое время сокрытыми для читателей и исследователей.

В недавно опубликованном конспекте лекций Гоголя 1835 г. «Древняя Всеобщая История» он писал: «Золото Перу и Хили <Чили> было основанием новой политики; оно дало новую деятельность, новую жизнь народам и Государствам, возбудив в них страсти, неведомые народам средних веков. — Золото Америки возвысило Испанию, оно же и погубило ее, передав всю промышленность Голландцам и возбудив деятельность Англичан»3.

Здесь же Гоголь говорит и о той значительной роли, которую сыграло золото Америки в мировой истории: «Такие эпохи если не громом, то по крайне<й> мере следствиями могут сравниться с падением Рима, и тем более, что следствия падения Рима уже исчислены, известны, тогда как следствия вышесказанных происшествий не кончились даже и до этих пор»4.

Пагубность культа вещей и комфорта заключается, по Гоголю, даже не столько в том, что этот культ исчерпывает ресурсы той страны, в которой возникает, хотя, конечно, и это немаловажно. Куда опаснее, по наблюдениям Гоголя, полная переориентация духовной жизни всего современного мира. Борьба торговца-маркитанта с рыцарем заключалась, как замечал Гоголь, не только в опустошении кармана последнего. Она состояла в том, чтобы «подносить» рыцарям «улучшения для жизни» и тем самым «отдалять рыцарей от их обетов и строгой жизни, подогревать желание наслаждений и уменьшать энтузиазм религиозный» (VIII, 34). Прямым следствием этого, в частности, явилось то, что по интригам венецианских купцов уже во время Четвертого крестового похода был разрушен Константинополь.

Размышляя о современности, Гоголь в статье «Скульптура, живопись и музыка» восклицал: «Никогда не жаждали мы так порывов, воздвигающих дух <...> когда наступает на нас и давит вся дробь прихотей и наслаждений, над выдумками которых ломает голову наш XIX век. Все составляет заговор против нас; вся эта соблазнительная цепь утонченных изобретений роскоши сильнее и сильнее порывается заглушить и усыпить наши чувства»5 (VIII, 12).

Именно так «низкая роскошь» современной промышленности, «мелкая, ничтожная роскошь, годная только для украшенья магазинов», «выводит (по Гоголю) на поле деятельности золотильщиков, мебельщиков, обойщиков, столяров и кучи мастеровых и лишает мир Рафаэлей, Тицианов, Микель-Анжелов», «низводя» искусство «к ремеслу» (III, 235–236). В результате, делает вывод Гоголь, «уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божии помазанники остались в стороне» (VIII, 415).

Одним из характерных результатов и непосредственным отражением в современности начавшегося на исходе средних веков «движения» европейских народов и является, по Гоголю, кипучая деятельность современного цивилизованного Парижа — прямая противоположность патриархальной жизни Рима, — города, который, в отличие от Парижа, сохранил, благодаря духовной власти пап, свой почти средневековый облик вплоть до XIX века. Эту культурно-историческую концепцию Гоголь непосредственно воплотил в своей незавершенной повести «Рим». (Кстати сказать, именно противостоянием католической консервативной средневековой Италии протестантскому торгово-промышленному европейскому Северу и объясняются в основном все так называемые «католические», а по сути, псевдо-католические симпатии Гоголя6.)

Среди рукописей заключительной главы первого тома «Мертвых душ» до нас дошел отдельный набросок Гоголя о XIX веке, имеющий непосредственное отношение к создававшейся в то же время повести «Рим». Речь в нем идет о ничтожном итоге всего исторического развития человечества: «...[всяких вещей] добра, созданного модою. [Возьмем] <...> богатый и обширно развитый [19 век] наш умный девятнад<цатый век> [Благодетельное] Чудное счастье! доставленное [нанесенное им человеку], подаривший человечество таким счастием в награду его трудных и бедственных странствий»7.

Согласно этому проникнутому глубокой иронией отрывку, результат «трудных и бедственных странствий» человечества, или, другими словами, итог приложения «могучих северных сил», вызванных к жизни открытием Америки, ничем не возвышается, по оценке Гоголя, над той деятельной «бездельностью жизни всего человечества в массе», какую прозревал он в мире и какую пытался изобразить в первом томе «Мертвых душ» в «бальном» безделье губернского города (заметка «К 1-й части»; VI, 692–693).

В самой повести «Рим» именно такой и представляется в итоге герою жизнь Парижа: «В движении вечного его кипенья и деятельности виделась теперь ему странная недеятельность <...> В движенье торговли, ума, везде, во всем видел он только напряженное усилие и стремление к новости» (III, 227). Такова, по Гоголю, самая суть европейского прогресса в целом — практически исчерпывающегося понятием моды (как в самом широком смысле этого слова, так и в узком, бытовом). Мода же, очевидно, никакого действительного «прогресса» в себе не заключает. Скорее наоборот. «...Прогресс, — писал Гоголь по этому поводу в неотправленном письме к В. Г. Белинскому (1847 г.), — он <...> был, пока о нем не думали, когда же стали ловить его, он и рассыпался» (XIII, 439). «...Человечество двинется вперед <...> когда всякий частный человек займется собою и будет жить как христианин...», — так размышлял Гоголь об истинном «прогрессе» в своем предсмертном послании «Друзьям моим»8.

Бесплодная в отношении добра, европейская цивилизация нового времени постепенно, по Гоголю, становится в то же время все изощреннее в «искусстве», или «ремесле» зла. О такой гоголевской оценке можно, в частности, тоже судить из соответствующих образов «Мертвых душ». Примечательна реплика Чичикова по поводу балов в отдельном черновом наброске: «Сколько муж ни делает канальства, бездельничества и мерзостей из-за того, чтоб жене достать денег на наряд!..» (VI, 804). Эта же мысль слышна и в размышлениях Гоголя о губительной власти «пошлых привычек света, условий, приличий без дела движущегося общества» в связи с характеристикой героев первого тома поэмы (VI, 691).

Как явствует из гоголевской концепции, создавшаяся в Европе вследствие перераспределения американского золота промышленность, опустошив золотоносную Испанию, в поисках нового для себя поприща и источников роста («для поддержки и сбыту» — строки второго тома «Мертвых душ»; VII, 69) обращается со временем с Запада на Восток. Здесь, уже в начале XIX века, наиболее значительным приложением набранной ею мощи стала, по мысли Гоголя, организация похода «Великой армии» Наполеона в Россию. «...Наполеон <...> уже действует другим орудием...» — замечает Гоголь в статье о всеобщей истории (VIII, 35). Этот «крестовый поход» Наполеона в Россию неизбежно оказывается (как и в эпоху разрушения Константинополя) войной не столько политической, сколько религиозной, несущей вместе с экономическим порабощением и искажение духовных начал жизни — войной за превращение России в «европейское» государство, то есть втягивание ее в общеевропейский процесс апостасии.

«После кампании двенадцатого года» (VI, 199), одержав блестящую победу над врагом видимым, Россия, как подчеркивает Гоголь, потерпела неожиданное поражение в другой, «невидимой брани». «Рукою победя, мы рабствуем умами», — писал современник этой победы — и этого поражения — друг Гоголя Сергей Тимофеевич Аксаков в стихотворном послании «А. И. Казначееву» (1814). Наполеон, шедший в Россию обольстить ее какими-то мнимыми «благодеяниями», с бесчестьем изгнан, а обольщение, которое он нес с собой, осталось, и «чужеземные враги вторгнулись в бесчисленном множестве, рассыпались по домам и наложили тяжелое ярмо на каждого человека...» (статья Гоголя «Нужно любить Россию», 1844; VIII, 300). «Важная новость, — сообщал, в частности, А. С. Пушкин в письме к жене от 27 августа 1833 года из Москвы, — французские вывески, уничтоженные Разтопчиным <Ростопчиным> в год, когда ты родилась <в 1812-м>, появились опять на Кузнецком мосту»9.

Неудача наполеоновского похода, таким образом, возвращает Европу к прежней «тактике» порабощения. Теперь европейская промышленность находит себе преимущественное применение в производстве дорогостоящих и недолговечных предметов роскоши, рассчитанных на соблазнение и «освоение» российского общества, через его высшее сословие, чему активным проводником становится вездесущий «газетный листок» (VIII, 415) и «разные» распространяемые «с целию внушить всякие новые потребности человечеству» книги (VII, 98).

Таким образом, и в жизни России совершается то, что произошло на исходе средних веков в судьбах Европы: русские поэты и художники — русские Рафаэли, Тицианы, Микеланжелы — вытесняются мастеровыми и ремесленниками всякого рода. Для Гоголя же истинный художник — это, ни много ни мало, Божий помазанник. Можно было бы подробно проанализировать, как соотносятся в концепции Гоголя Божий помазанник-художник и Божий помазанник-монарх, но суть заключается в том, что, согласно Новому Завету, устранение Божиих помазанников из современного общества — является приметой прямо апокалиптической. Устранение из среды «удерживающего», по словам св. апостола Павла во Втором послании к Фессалоникийцам, знаменует наступление конца света (гл. 2, ст. 7). Вот что, по Гоголю, «значит, что уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божии помазанники остались в стороне»10.

Это же означает и повсеместное распространение моды — моды, как пишет Гоголь, «ничтожной, незначащей, которую допустил вначале человек как мелочь <...> и которая теперь, как полная хозяйка, уже стала распоряжаться в домах наших <...> Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа и между тем боится не исполнить ее малейшего приказанья...» (VIII, 415).

Апокалиптической приметой, по Гоголю, является и господство журнально-газетной литературы, когда «люди темные, никому не известные, не имеющие мыслей и чистосердечных убеждений, правят мненьями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его не уважающего человека» (VIII, 415). Слова Гоголя о том, что «...злоба <...> на крыльях журнальных листов, как всепогубляющая саранча, нападает на сердце людей...», также являются прямым указанием на последние, апокалиптические времена. В Священном Писании о нападении саранчи говорится несколько раз, но только в Откровении св. Иоанна Богослова этот образ употребляется для характеристики сердечного мучения11, — так, как об этом говорит Гоголь.

Можно было бы еще и еще приводить примеры того, что именно размышления о «культе вещей», европейской промышленности и ее идеологах являются центральной составляющей культурно-исторической концепции Гоголя. Типичными представителями общества потребления являются у Гоголя и петербургский чиновник Хлестаков в «Ревизоре», и Павел Иванович Чичиков «Мертвых душах», главными «двигателями» которого, как пишет Гоголь, были отнюдь не скряжничество и скупость: «Нет, не они двигали им: ему мерещилась впереди жизнь во всех довольствах, со всякими достатками; экипажи, дом, отлично устроенный, вкусные обеды... <...> Когда проносился мимо его богач на пролетных красивых дрожках, на рысаках в богатой упряжи, он как вкопанный останавливался на месте и потом, очнувшись, как после долгого сна, говорил: „А ведь был конторщик, волосы носил в кружок!“ И все, что ни отзывалось богатством и довольством, производило на него впечатление, непостижимое им самим» (VI, 228).

Один из положительных героев Гоголя — генерал-губернатор в последней главе дошедшего до нас в отрывках второго тома «Мертвых душ» — говорит: «Страшным оскорбительным упреком и праведным гневом поразит нас негодующее потомство, что <...> играя, как игрушкой, святым словом просвещенья, правились швеями, парикмахерами, модами...» (VII, 280).

Примечания

1. Десницкий В. Реализм Гоголя // Литературный современник. 1935. № 4. С. 206.

2. Мандевиль Б. Басня о пчелах. М., 1974. С. 185–186.

3. Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: В 17 т. / Сост., подгот. текстов и коммент. И. А. Виноградова, В. А. Воропаева. М.; Киев, 2009. Т. 8. С. 78.

4. Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: В 17 т. Т. 8. С. 79.

5. Именно в распространении роскоши видел Гоголь и одну из главных причин падения империи древних римлян: «Победы в Азии познакомили их с роскошью, а она открыла свободный путь порокам; любовь к отечеству и независимости погасла; свирепствуя друг против друга, они ускорили падение государства, которого — может быть — никогда бы не возможно было ниспровергнуть!» («Обозрение всеобщей истории»; Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: В 17 т. Т. 8. С. 89).

6. В отличие от северной Европы, ремесленная цивилизация которой стала активным проводником растлевающих соблазнов, в Италии, напротив, теми же ремесленниками, благодаря терпимости и целенаправленному меценатству пап (и перемещению торговых путей — с открытием Нового Света — на север Европы), был создан противостоящий цивилизации «синих блуз» Ренессанс. Покровительствуя религиозному направлению искусства, духовные власти Рима оградили тем самым свой народ от развращающего воздействия на него «ремесла».

7. Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: В 17 т. Т. 3. C. 566.

8. Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. и писем: В 17 т. Т. 6. C. 413–414.

9. Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 15. М.; Л., 1948. С. 75.

10. Одним из главных источников в таком осмыслении мировой истории, вероятно, послужил Гоголю рассказ св. апостола и евангелиста Луки в Деяниях Апостолов об ефесских ремесленниках — фабрикантах идольских изображений, трудившихся над созданием храмов языческой богини Артемиды и восставших против проповеди апостола Павла из неложного опасения лишиться вследствие ее своих доходов — гл. 19, ст. 23–40 (сам апостол Павел не без горечи вспоминает о мятеже: «...когда я боролся со зверями в Ефесе»; 1 Кор. 5, 32). Гоголь придает этому событию прообразовательный смысл и поистине вселенский, апокалиптический масштаб.

11. Отмечено: Николаева С. Ю. Пасхальный текст в русской литературе ХIХ века: Монография. М., 2004. С. 155.

К списку научных работ

«Долгие вёрсты войны» (1975) 22 Мая в 15:00

Дню Победы посвящается

«Двести+10»

К 210-летию со дня рождения Н.В. Гоголя и 10-летию открытия мемориального музея