Департамент культуры города Москвы
«Дом Гоголя — мемориальный музей и научная библиотека»

125 лет назад 8 октября 1892 г. родилась русская поэтесса, прозаик и переводчица Марина Ивановна Цветаева [8.X.1892 — 31.VIII.1941]

родилась русская поэтесса, прозаик и переводчица Марина Ивановна Цветаева [8.X.1892 — 31.VIII.1941]

Н. В. Гоголь в творчестве М. Цветаевой прекрасно обходится без имени. Он один и неповторим: навсегда останется ироническим повествователем, замечающим все трагические странности русской жизни: и надпись «Иностранец Василий Федоров», и «фельдъегеря с усами в аршин», и жителей города NN, и слоеный пирожок, «нарочно сберегаемый для проезжающих в течение нескольких неделей», которым угощают Чичикова. Мы видим и чувствуем все, что показывает наш насмешливый автор.

Гоголь отражал пороки в надежде, что русский человек поймет и серьезно задумается над подобными явлениями, но мы продолжаем смеяться над тем, над чем другие плачут

С особенным чувством гордости М. Цветаева относилась к творчеству Гоголя, у нее особенное отношение к критикам и критике: «Не вправе судить поэта тот, кто не читал каждой его строки». Разговаривая с критиками, она не защищает себя, она отстаивает Имена. Прочитав в «Звене» за 1925 год «Литературные беседы» Г. Адамовича о Гоголе: «Это решительно возвышает их (Пушкина и Толстого) над Достоевским, Тютчевым, даже над Гоголем, у которого есть что-то „небожественное“ в его искусстве и который поэтому так ужасно иногда фальшивит. Разве Толстой написал бы „Тараса Бульбу“?

...Он (Толстой) честен той высшей честностью, без которой самые исключительные, даже гоголевские силы создают в искусстве только прах», — Цветаева возмутилась.

В ответ на рецензию Г. Адамовича она пишет эссе «Искусство при свете совести», посвященное Гоголю: «Один проснулся. Востроносый, восковолицый человек, жегший в камине шереметевского дома рукопись. Вторую часть „Мертвых душ“.

Не ввести в соблазн. Пуще чем средневековое — собственноручное предание творения огню. Тот само-суд, о котором говорю, что он — единственный суд.

(Позор и провал Инквизиции в том, что она сама жгла, а не доводила до сожжения — жгла рукопись, когда нужно было прожечь душу.)

— Но Гоголь тогда уже был сумасшедшим.

Сумасшедший — тот, кто сжигает храм (которого не строил), чтобы прославиться. Гоголь, сжигая дело своих рук, и свою славу жег

И вспоминается мне слово одного сапожника (1920 г. Москва) — тот случай сапожника, когда он поистине выше художника.

— Не мы с вами, М<арина> И<вановна>, сумасшедшие, а они недошедшие.

Эти полчаса Гоголя у камина больше сделали для добра и против искусства, чем вся долголетняя проповедь Толстого.

Потому что здесь дело, наглядное дело рук, то движение руки, которого мы все жаждем и которого не перевесит ни одно „душевное движение“.

Может быть, мы бы второй частью „Мертвых душ“ и не соблазнились. Достоверно — им бы радовались. Но наша та бы радость им ничто перед нашей этой радостью Гоголю, который из любви к нашим живым душам свои Мертвые — сжег. На огне собственной совести.

Те были написаны чернилами.

Эти — в нас — огнем

Чувство ответственности за русскую культуру и русскую литературу заставляет Цветаеву кричать: «Художник должен быть судом либо товарищеским, либо верховным, — собратьями по ремеслу или Богом. Только им да Богу известно, что значит творить мир тот в мирах сих». <...>

О какой бы высокой материи ни рассуждала Цветаева, она сравнивает только Великих: «Проза Пушкина — проза поэта. Стихи Гоголя — стихи прозаика <...>: нет стихов без чар (не очарованы, а чарованы). <...>: чары беру не как прикраску, а как основу, как одну из первозданных сил, силу природы. Нет чар — нет стихов, есть рифмованные строки <...>. Чары как исток прозаического дарования — Гоголь (полюс Толстого!)».

Не удивляйтесь, что Цветаева причисляет Гоголя к поэтам, ее формула: «Поэт в прозе — царь, наконец снявший пурпур, соблаговоливший (или вынужденный) предстать среди нас — человеком <...>. Поэт, наконец, заговорил на нашем языке, на котором говорим или можем говорить мы все» — все раскрывает и ставит на свои места. <...>

Провозглашая Гоголя своим современником, Цветаева утверждает:

Быть современником — творить свое время, а не отражать его. Да, отражать его, но не как зеркало, а как щит

«<...> Не в коня гоголевский смех! (Поэт — сам событие своего времени и всякий ответ его на это самособытие, всякий самоответ будет ответ сразу на все) — современность поэта настолько не в содержании (что ты этим хотел сказать?), — а в том, что я этим сделал». Самое главное — гоголевский «смех сквозь слезы» возвели в ранг национальной особенности, основной черты характера русского народа потому, что нам до сих пор есть над чем смеяться до слез.

Для Цветаевой Гоголь был примером и в жизни, и в творчестве. Ее восхищала точность словесных характеристик и слов-образцов, несущих в себе след семантических связей и смыслов, эффект игры в слова с иронической подоплекой о странностях окружающего мира. Эта особенность и легла в основу определения языковой личности Гоголя.

Шевченко Н. М. Гоголь в творческом наследии М. Цветаевой // Вестник КРСУ. Том 10. № 3. — 2010.

К списку событий

«Карнавальная ночь» (1956) 27 Декабря в 15:00

Новогодние киносреды в «Доме Гоголя».