«Дом Гоголя — мемориальный музей и научная библиотека»

205 лет назад 18 июня 1812 г. родился Иван Александрович Гончаров —русский писатель и литературный критик, Член-корреспондент Петербургской академии наук по разряду русского языка и словесности. [18.VI.1812 –27.IX.1891]

родился Иван Александрович Гончаров —русский  писатель и литературный критик, Член-корреспондент Петербургской академии наук по разряду русского языка и словесности. [18.VI.1812 –27.IX.1891]

Тема «Гончаров и Гоголь» много раз становилась предметом внимания отечественных и зарубежных литературоведов. Автор «Обломова» часто цитировал Гоголя, которого практически знал наизусть. В письме к К. Ф. Ордину от 16 мая 1872 г. он говорит: «Препровождаю обратно и Гоголя: не знаю, зачем я пожелал его! Где ни разверну — везде все почти наизусть знаю!» Гоголь в сознании Гончарова чаще всего присутствует в раздробленном, анекдотически-ситуативном виде. Для Гончарова процитировать Гоголя означает — подобрать яркую иллюстрацию к жизненному случаю. Однако это не равносильно тому, что Гончаров рассыпал Гоголя на анекдоты: Гоголь и его художественный опыт постоянно вызывали концептуальную, глубокую творческую реакцию Гончарова. Гоголь то мощно втягивал Гончарова в свою неповторимую оригинальную стилистическую стихию, то становился предметом критического отношения, то помогал Гончарову в осмыслении особенностей русской жизни, в обрисовке характеров.

Отношение Гончарова к Гоголю можно охарактеризовать в следующих словах. Во-первых, Гоголь является для него безусловным литературным авторитетом, «гигантом», который стоит по своему значению для русской литературы рядом с Пушкиным. Во-вторых, Гончаров столь же безусловно оказался «втянутым» в сферу мощного творческого воздействия Гоголя, влияние Гоголя многосторонне и разнообразно: от образов, мотивов, стиля, гоголевского юмора — до концептуального воздействия во взгляде на человека, на национальный менталитет, на Россию. В третьих, Гончаров пережил в отношении к Гоголю определенную эволюцию: он все более освобождался от его влияния (изображение отрицательных явлений) — прежде всего под воздействием Пушкина. Можно даже сказать, что он все более вглядывался в те «разночтения», которые были между Пушкиным и Гоголем — и постепенно переоценивал Гоголя, все более твердо нащупывая свою собственную дорогу в литературе. В-четвертых, есть еще деликатный момент «внутренней» оценки Гоголя, а именно его «крайностей», которые для тяготеющего к гармонии и симметрии Гончарова казались неприемлемыми. Речь идет о взаимосвязи религиозной и художественной концепции Гоголя. Будучи сам глубоко религиозным человеком, Гончаров особенно жестко оценивает попытки Гоголя соединить отрицание и морализм. Последнее характерно отразилось в письме к С. А. Никитенко: «Иногда я верю ему, а иногда думаю, что он не умел смириться в своих замыслах, захотел, как Александр Македонский, покорить луну, то есть не удовольствовался одною, выпавшею ему на долю ролью — разрушителя старого, гнилого здания, захотел быть творцом, создателем нового, но не сладил, не одолел, увидал, что создать не может, не знает, что надо создать, что это дело других,— и умер! Следовательно... это дело спорное».

Практически ни в одном произведении Гончаров не обходится без реминисценций из Гоголя. Естественно, что гоголевское начало мы встречаем и в «Обыкновенной истории», с которой, кстати, Гоголь был знаком. Тем более замечательно, что в главном, в отношении к жизни, Гончаров сильно отличается от Гоголя. Речь идет о том, что Гончаров если и не чужд лирической стихии, то совершенно лишен патетичности Гоголя. В статье «Гончаров и его Обломов» И. Аннинский писал: «Лиризм был совсем чужд Гончарову... Прочитайте те страницы, которые он предпослал 2-му изданию „Фрегата Паллада“ и его „Лучше поздно, чем никогда“, — есть ли в них хоть тень гоголевского предисловия к „Мертвым душам“ или тургеневского „Довольно“: ни фарисейского биения себя в грудь, ни задумчивого и вдохновенного позирования — minimum личности Гончарова».

Гончаров в «Обыкновенной истории» умеренно пользуется гоголевскими приемами и гоголевской стилистикой. Изображая романтического героя, то и дело заносящегося мыслью в идеалистические высоты, Гончаров прямо заимствует у Гоголя прием «возвращения на грешную землю». Ведь именно Гоголь всесторонне разработал этот прием — в тех же еще «Петербургских повестях», в том же «Невском проспекте». Уже в «Мертвых душах» Гоголь возвращается к этому приему: «Словом, те слова, которые вдруг обдадут, как варом, какого-нибудь замечтавшегося двадцатилетнего юношу, когда, возвращаясь из театра, несет он в голове испанскую улицу, ночь, чудный женский образ с гитарой и кудрями. Чего нет и чего не грезится в голове его? он в небесах и к Шиллеру заехал в гости — и вдруг раздаются над ним, словно гром, роковые слова, и видит он, что вновь очутился на земле, и даже на Сенной площади, и даже близ кабака, и вновь пошла по-будничному щеголять перед ним жизнь» (гл. VI). Этот прием хорошо усвоит автор «Обыкновенной истории». Правда, вместо пафосного, драматического по духу снижения, Гончаров прибегает к мягкому юмору, что оставляет его в рамках органичного, «нефорсированного» изображения действительности. Характерный пример: рыдания Адуева после драматического объяснения с изменившей ему Наденькой Любецкой. Герой переживает трагический момент своей жизни, но это не мешает автору снизить пафос повествования, как всегда переключившись с «господ» на «слуг»: «Адуев только что спустился с лестницы, как силы изменили ему, он сел на последней ступени, закрыл глаза платком и вдруг начал рыдать громко, но без слез. В это время мимо сеней проходил дворник. Он остановился и послушал.

— Марфа, а Марфа! — закричал он, подошедши к своей засаленной двери, — подь-ка сюда, послушай, как тут кто-то ревет, словно зверь. Я думал, не арапка ли наша сорвалась с цепи, да нет, это не арапка...

— Так что ж он, с голоду, что ли? — с досадой заметил дворник.

— Что! — говорила Марфа, глядя на него и не зная, что сказать, — почем знать, может, обронил что-нибудь — деньги...

Они оба вдруг присели и начали с фонариком шарить по полу во всех углах» и т. д. (Ч. 1, гл. V). Адуев, действительно, потерял нечто, а именно: любовь Наденьки. Прозаизация этой высокой потери через диалог дворника и Марфы вносит в роман здоровый юмор и является своеобразным авторским комментарием.

Гоголевская стилистика ощутима и в таких выражениях, как, например: «Кто не знает Антона Ивановича?» В целом же «Обыкновенная история» есть вещь по духу пушкинская, в ней, сравнительно с первым периодом гончаровского раннего творчества, намечен отход от Гоголя. Более того, неисполнение замысла «Стариков», с одной стороны, и переход от ранних повестей к широкому, прозрачному, но многогранному замыслу романа «Обыкновенная история» свидетельствуют о том, что резкий рывок, сделанный Гончаровым-писателем, стал возможен благодаря преодолению влияния Гоголя и, напротив, глубокому проникновению в поэтику Пушкина, прежде всего поэтику «Евгения Онегина».

[Мельник В. И. И. А. Гончаров и Н. В. Гоголь // Н. В. Гоголь и русская литература. IX Гоголевские чтения.- М., 2010.- с. 263-270]

К списку событий

«Леди Гамильтон» (1941) 11 Октября в 15:00

Киносреды в «Доме Гоголя».

«Inizio...» 07 Октября в 19:00