Департамент культуры города Москвы
«Дом Гоголя — мемориальный музей и научная библиотека»

205 лет назад 6 апреля 1812 г. родился русский публицист, писатель, философ, педагог Александр Иванович Герцен [06.IV.1812-21.I.1870]

родился русский публицист, писатель, философ, педагог Александр Иванович Герцен  [06.IV.1812-21.I.1870]

Алекса́ндр Ива́нович Ге́рцен (25 марта (6 апреля) 1812, Москва — 9 (21) января 1870, Париж) — русский публицист, писатель, философ, педагог, принадлежащий к числу наиболее видных критиков официальной идеологии и политики Российской империи в XIX веке, сторонник революционных буржуазно-демократических преобразований. Исторический живописец Иванов в перспективе двойного зрения: Гоголь и Герцен

В 1880 г. в журнале «Вестник Европы» известный художественный критик В.В.Стасов опубликовал написанную за два десятилетия до этого статью «О значении Иванова в русском искусстве». Отправным пунктом рассуждений автора стала мысль о том, что подлинное значение Иванова для русской и европейской живописи еще не определено, поскольку боль- шинство защитников Иванова, пытавшихся об этом судить, «всего только и делали, что подобострастно перефразировали слова Гоголя». Стасов подразумевал известное гоголевское письмо-статью, вошедшее в «Вы- бранные места из переписки с друзьями», — «Исторический живописец Иванов». Стасов, конечно же, полемизирует с гоголевским истолкованием личности Иванова, но дело не только в этом: подразумевается, что письмо Гоголя в целом сыграло негативную роль в осмыслении картины Иванова, как бы предопределив невозможность глубоких и обоснованных «прочте- ний» ее современниками, подпавшими под влияние авторитетных сужде- ний Гоголя. В самом деле, трудно не увидеть, сколь ощутимым было воз- действие гоголевского слова: ведь даже название, под которым картина была выставлена в 1858 г., было подсказано именно гоголевской статьей. Даже сама энтузиастичность похвал картине Иванова Стасову по- дозрительна: в ней видится своеобразный гипноз гоголевского слова:

Картина не нравится, это правда, но что-то шепчет в ухо: „А Гоголь? А его статья? Разве он не писал, что подобного явления еще не показывалось от времени Рафаэля и Леонардо да Винчи? Разве он не писал, что Иванов, изнывая в нищете и давно умерши для всего мира, кроме своей работы, си- дит над таким колоссальным делом, какого не затевал доселе никто? А что, если картина и в самом деле колоссальна, да только мы этого не возьмем в толк?“.

Сам же Стасов демонстративно утверждает другой авторитет, за- вершая свою статью цитатой из некролога Герцена, посвященного Иванову (опубликованного в 1858 г. в «Колоколе»). Интересно, что в действитель- ности критик строит свое понимание личности Иванова отлично от Герце- на, но для него было принципиальным обозначить свою концепцию в рус- ле движения именно герценовской мысли. Таким образом, постановка во- проса как будто бы ясна: Герцен против Гоголя, а точнее — герценовское истолкование Иванова в полемике с гоголевским. В общем, так понимали дело и современники; известно резкое суждение Вяземского в письме к Плетневу о том, что «Герцен напакостил на могиле Иванова. В статье сво- ей он расхваливает его, но по-своему, и вербует его в свою роту» (от 15/27 сентября 1858 г.). Однако для историка литературы интересен и важен не только сам факт так называемого идейного противостояния гоголевского и герценовского взглядов на Иванова — может быть, гораздо более интерес- ны те переклички мысли, которые возникают внутри полемического оттал- кивания, сам процесс переакцентировки мысли одного пишущего другим. Прямых перекличек в действительности немного. В композиции го- голевского письма центральное место занимает экфрасис — описание- истолкование картины Иванова, в то время как Герцен о самой картине почти ничего не говорит. В центре внимания последнего — не произведе- ние, а личность художника (хотя, безусловно, не эмпирическая личность). Но и у Гоголя описание картины, при всей значимости ее «предме- та», все же не самоцель: картина — ключ к истолкованию духовной лично- сти Иванова, направленности его поисков. И в этом смысле предмет раз- мышлений обоих авторов все же един: оба выстраивают своеобразный ме- таобраз современного художника, причем сквозь призму этого образа ока- зывается «прочитанным» и собственное внутреннее развитие, духовная эволюция собственной личности пишущего. Поэтому едва ли гоголевский экфрасис может быть интерпретирован в пределах собственных текстовых границ — он стремится быть развернутым в контекст главы, книги в целом, в конечном счете — в контекст всего зрелого творчества Гоголя.

В этом плане описание картины Иванова может быть прочитано как своеобразная развернутая метафора, визуализирующая этапы внутреннего становления художника, процесс его самостроения. Но одновременно с тем — и как ме- тафора современного состояния мира, находящегося, как и персонажи кар- тины, на пороге встречи с Христом, но при этом и в отдалении от Него. Думается, что в этой двунаправленности смысла и выражается особен- ность видения Гоголем проблемы отношений религиозно мыслящего ху- дожника с современностью. С некоторыми оговорками, можно принять суждение М.О.Гершензона о своеобразной утилитарности гоголевского религиозного мышления: "Его мышление насквозь практично и утилитар- но, и именно в общественном смысле«5; «...к мысли о собственной гре- ховности перед Богом он пришел не путем безотчетного самоуглубления, не религиозно, а утилитарно — через стремление сделать себя как можно более пригодным для возможно более полезной службы родине». Поэтому самостроение современного художника, по Гоголю, производится прежде всего ради мира, для мира.

Поэтому в гоголевском видении современного художника очень не- просто соотносятся процесс самостроения, предполагающий углубление в себя и нахождение в мире, который, подобно ему самому, тоже «в дороге, а не у пристани». Гоголевский взгляд на художника соединяет казалось бы несоединимое: пребывание и в аскетическом уединении, самоограничении, и в мире, в средоточии его духовных проблем, одновременно.

В какой мере гоголевские суждения могли быть близки Герцену, востребованы в его концепции современного художника? Читая некролог, нельзя не отметить текстуальной близости некото- рых его мест к гоголевскому письму. «Жизнь Иванова была анахронизмом; такое благочестие к искусству, религиозное служение ему, с недоверием к себе, со страхом и верою, мы только встречаем в рассказах о средневеко- вых отшельниках, молившихся кистью, для которых искусство было нрав- ственным подвигом жизни, священнодействием, наукой». Отметим, что Герцен строит свое видение личности Иванова на тех же культурных кон- стантах, что и Гоголь: представление о единстве в сознании Иванова эсте- тического и религиозного начал, идея служения, высшего самоограниче- ния ради искусства, наконец, мотив подчинения всей жизни художника своему творению. Но при этом Герцен как бы отсекает то специфическое, что присутствовало именно в гоголевской концепции — представление о том, как именно связана художническая личность такого типа со своей ис- торической эпохой, как ее духовный и творческий поиск, отражает, вос- пользуюсь гоголевской формулой, «предметы» для искусства «в нынешнее время». Поэтому, именно благодаря текстуальным сближениям, точнее — тому, что воспроизведено и что нет, — можно заключить: мысль Герцена движется в пределах более привычной, общей модели — как было сказано ранее, укорененной в романтической культуре (симптоматична здесь ссылка на «рассказы о средневековых отшельниках, молившихся кистью»). А в таком виде эта модель легко сопрягается с рядом других, например, с романтической мифологемой гения, гибнущего от зависти и недоброжела- тельства высокородной толпы.

Обобщая, можно сказать, что в изображении Герценом Иванова кон- таминируются различные по своим истокам, но взаимодействовавшие внутри романтической культуры архетипические образы художника. Кста- ти сказать, точно таким путем пошел Вяземский (но сделал это более эк- лектично) в стихотворении 1858 г., посвященном Иванову, запросто со- единив «поклонника чистой красоты», «схимника, жаждущего спасенья», художника-визионера и пророка, вплоть до соотнесения Иванова с Иоан- ном Крестителем: В картине, полной откровенья, Всё это передал ты нам, Как будто от Предтечи сам Ты принял таинство крещенья.

В представлении Вяземского эти разнородные составляющие, суммируясь, и должны, по-видимому , выразить идею современного художника. Герце- ном же — они не могут не восприниматься в 60-е годы как анахронизм. Все вышеназванные модели прочитываются как принадлежащие прошлому; их объединяет один мотив: разминовение художника и его эпохи, творца и его современников. Но оценивая этот тип художнической личности как анахронизм, Герцен тем самым отвергает идею Гоголя о том, что именно таким, особым образом, пребывая в мире как в монастырской келье, ху- дожник взаимодействует со своей современностью. Решающим в герце- новском отрицании, конечно, становится то эстетическое христианство, которое в самом деле питало и романтиков, и более поздние гоголевские построения. Еще в 1840-е годы, полемизируя с Чаадаевым, Герцен писал в дневнике, что его носители "не понимают живого голоса современно- сти«10, не способны к действованию. Поэтому образу художника- отшельника в статье противополагается другой образ — собственной лич- ности (безусловно, также прошедший определенный отбор и очищенный от эмпирии). Это человек, живущий токами истории, влекомый ее импуль- сами: «Настал громовый 1848 год. Я жил на площади. Иванов плотнее за- пирался в своей студии <...>», «Я забыл Иванова и поскакал в Париж». Противополагая такое понимание человека современности Иванову, Гер- цен тем самым противополагает его и Гоголю, в чьей статье об Иванове судьбы обоих — Гоголя и Иванова — представали как воплощение единого в своих религиозных и творческих установках типа.

[Шведова С. О. Исторический живописец Иванов в перспективе двойного зрения: Гоголь и Герцен // Н. В. Гоголь и его литературное окружение. VIII Гоголевские чтения.- М., 2009.- 304 с.- с. 136-141.]

К списку событий

«Во что верят японцы?» 23 Ноября в 18:30

Культурно-просветительский проект «Япония далекая и близкая».