Учреждение, подведомственное
Департаменту культуры
города Москвы

«Дом Гоголя — мемориальный музей и научная библиотека»

135 лет назад 10 февраля 1881 г. родился русский писатель и переводчик Борис Константинович Зайцев [10.II.1881 — 28.I.1972]

родился русский писатель и переводчик Борис Константинович Зайцев [10.II.1881 — 28.I.1972]

Два очерка Бориса Зайцева о Гоголе — «Гоголь на Пречистенском» и «Жизнь с Гоголем» — не относятся напрямую к гоголеведению, так как это вещи более художественного, чем научного порядка. Но в них живой кистью вполне достоверно запечатлены не только ушедшая эпоха, но и облик Гоголя. Более того, опыт читательского восприятия Зайцевым Гоголя в какой-то степени типичен для целого поколения. В первом очерке, опубликованном в парижской газете «Возрождение» (1931, 29 марта), автор говорит, что Пречистенский бульвар для Гоголя стал как бы «последним». Здесь, неподалеку — на Никитском бульваре — он жил, в доме Талызина у графа Александра Петровича Толстого. «Гоголь любил Пречистенский бульвар, — пишет Зайцев. — В нем самом не было светлого, но стремление к красоте — Рима ли, Италии, наших золотых куполов — всегда жило. И то, что прославить писателя Москва решила на Пречистенском, не удивляет». <...> Характеризуя поставленный Гоголю памятник, он говорит, что Андреев [скульптор, автор памятника Гоголю. — Прим.], вращавшийся в кругу декадентов, изобразил его «измученным, согбенным». «Одним словом, памятник не выигрышный». Облик Гоголя здесь окрашен пониманием его, связанным с эпохой символизма. 

Устное предание повествует, что когда Гоголь жил на Никитском бульваре в доме графа Толстого, то по праздникам ходил в домовую Университетскую церковь св. мученицы Татианы. Студенты в церкви засматривались на Гоголя, который постоянно кутался в шинель, словно ему было холодно

Это предание было известно Андрееву и отразилось в позе Гоголя на памятнике.

Открытие памятника показано Зайцевым в слегка ироническом тоне, тоне некоторого разочарования: «Да, неказисто он сидел... и некий вздох прошел по толпе». Отметил писатель и «печальную сторону» речей на этом торжестве: их ходульность, официальность. Описана им и «скука» торжественного заседания по случаю юбилея Гоголя в Московском университете, на котором почти не было писателей. На другом юбилейном заседании — в консерватории — разразился скандал в связи с речью Валерия Брюсова, считавшего Гоголя «испепеленным» тайными бурями и страстями. Описывая внешний облик писателя, его манеры, докладчик все сильнее стал клонить к тому, насколько он был непривлекателен. Когда упомянул что-то «о желудке и пищеварении» Гоголя, — его прервали, стали кричать: «Довольно! Безобразие! Долой!» Речь окончена была под свист... Заканчивается очерк на минорной ноте:

Праздники кончились. Наша жизнь пошла нам данной чередой — гоголева по-своему. Как и при жизни, мало его любили. Одиноким Гоголь прожил. Одиноким перешел в вечность

Очерк «Жизнь с Гоголем», напечатанный впервые в эмигрантском журнале «Современные записки» (1935, № 59) — собственно воспоминания о том, как читался и воспринимался Гоголь в жизни писателя Зайцева. <...>

В начале очерка автор рассказывает о том, как вообще воспринимали произведения Гоголя дети. В отличие от взрослых (видевших в нем юмориста) — серьезно, и особенно повести «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Тараса Бульбу». «Гоголь юной душе предстоит не весь, но героически-поэтической своей стороной», — пишет Зайцев. Но вот ребенок стал юношей: «Мертвые души», «Ревизор» — темы для сочинений «О значении Гоголя в русской литературе», о «гоголевских типах» — все это нужно, полезно... но казенно«. Затем, «в студенческие годы, наступает перерыв. Гоголь прочитан, это „классик“, великий писатель... ну и Бог с ним». <...>

Вспоминая годы революции, отъезд в эмиграцию, Зайцев говорит, что эмигранты покинули «Россию, Гоголя породившую». В изгнании русские писатели жили русскими интересами, русской культурой. Но страшно было не видеть перспективы возвращения. «Чем далее идет время, тем сильнее чувствуем мы здесь свое одиночество, — пишет Зайцев. — Все более уходим душою с чужой земли, возвращаясь к вечному и духовному в России. Вновь перечитываем многое, на чем возрастали, по-новому его ощущая.

Становится почти жутко, когда подумаешь, что вот уже в последний раз пересматриваешь святыни родной литературы: Толстого и Достоевского, Тургенева, Гоголя. Вечные спутники!

Но не вечно самим себе равные, с разных сторон раскрывающиеся, по-разному воспринимаемые, сопровождая нашу жизнь».

Зайцев говорит о прочтении Гоголя в новых условиях и в состоянии человека взрослого, многоопытного. При этом перечитываемый Гоголь — как бы иной. Даже детский восторг от «Тараса Бульбы» забывается, повесть кажется слишком простой по идее: «Тема Сенкевича, попавшая в руки Гоголя...» Но «Ревизор» и «Мертвые души» — не тускнеют. И тем не менее: «История с ревизором удивительна, написана каким-то необычайным существом, но подозрительна. Она создана человеком, еще не преодолевшим в себе Хлестакова». Много странностей открывается и в «Мертвых душах», но они — «крепче». Вместе с тем «сила галлюцинации» в поэме «родственна магии и — пожалуй — имеет даже неблагодатный характер. Что-то есть в ней общее с вызыванием духов» — действия, характерные для «серебряного века» в среде интеллигенции.

Опасение, что Гоголя слишком хорошо знаешь, что он исчерпан и при перечитывании не даст нового или даже побледнеет, не оправдывается. Читаешь его по-иному и находишь не совсем то, что думал найти... Но находишь очень многое

«Замечательна разница с Толстым. Перечитывая Толстого, в сущности, дальше „Войны и мира“ и „Анны Карениной“ идти не хочется. С Гоголем иначе, хотя сильнее первого тома „Мертвых душ“ и он ничего не написал. Но своим путем, фигурою — Гоголь зовет дальше».

Символисты сказали новое слово, замечает Зайцев, но не поняли Гоголя во всей его полноте. Обузили его. «Не выудишь из Валерия Брюсова, что Гоголь любил детей, а это именно так: вот этот Гоголь, якобы только и занимавшийся чертовщиной, детей любил, и дети его любили». Восхищается Зайцев нестяжательностью Гоголя «Нищенство есть блаженство, которого еще не раскусил свет», — приводит он слова писателя. — Но кого Бог удостоил отведать его сладость и кто уже возлюбил свою нищенскую сумку, то не продаст ее ни за какие сокровища здешнего мира«. В заключение своих размышлений о Гоголе Зайцев пишет: «Сомнения, тоска, даже отчаяние посещали его. Посещало и страшное чувство безблагодатности, оставленности Богом. Крест тягчайший! Но с какой покорностью, смирением он его нес!.. Все равно он прожил героически. И заслужил терновый венец — увенчание великих жизней, пусть и кажущихся неудачами».

[Воропаев В. Борис Зайцев о Николае Гоголе / Интернет-журнал Сретенского монастыря, 09/04/2001.]

К списку событий

«Эпоха рококо в архитектуре» 19 Декабря в 18:00

Лекция из цикла «Голоса истории»